|
[11 Jan 2012|10:10am] |
|
Снился сегодня неописуемой красоты восход огромного, великого красного, цвета запекшийся крови солнца, затмившего все почти небо. Ради этого зрелища мы поехали куда-то что ли в африку, вокруг были черные люди, в основном женщины и дети, в ночи они падали на колени и молились чужой планете. Я тоже хотел пасть, но вместо этого просто орал бешено «я люблю тебя я люблю тебя» и, кажется, еще и крестился при этом.
|
|
| пост в жж |
[29 Dec 2011|12:44pm] |
| [ |
mood |
| |
Juan Trip' - Palmorama Scene |
] |
Это все слова, все просто слова.
Деревья, какие красивые деревья. Зачем думать о нем, посмотри какие красивые деревья! Как ветви их хаотично извиваются черными кривыми в уставшем небе. Как холоден воздух, как свеж ветер, бесснежна зима. Яростно трещат провода. Где-то закат этот я уже видел, в каком сне*... Не все ли напрасно, отшвырни его в сторону, толстый желудь, черный магнит, теплое сердце. Повернись спиной навстречу ветру, закрой глаза, что вся эта сладкая боль такому существу как я. Беспомощность перед реальным положением вещей размыливает, размывает, размазывает, развозюкивает, и вот еще один день позади и мягкая постель из мыслей ждет бестелесных нас ... {cut}... «Моя королева» повторял Иван Викторович, целуя несчастную в синем платье. Я все слышал, прячась за тяжелыми шторами с темной коробкой в руках, слышал как расстегивались ремешки, как упали на пол и раскатились жемчужные бусы, как громыхали лесорубы за окном...
Слышал, но ничего не мог поделать.
Потому что у меня в руках была эта чортова коробка, потому что во рту под языком у меня были сплошные чернила, горькие, терпкие, как рябина.
---
Я и Иван Викторович сидим рядом за столом в библиотеке башни, в маленькой комнатке напротив окна. Иван Викторович как обычно смотрит вдаль, туда где сквозь трещины пасмурного неба проблескивает иногда холодным золотом солнце, я решаю задачи по оптике, глупо путаю зеркала с линзами, не дочитываю до конца условий, не пишу слово «ответ»... Все кажется теперь нелепым и бессмысленным. Вдруг он как-то странно дергается и смотрит на меня пристально, прислушиваясь к чему-то. Я тоже замираю и слышу, как кто-то поднимается по лестнице. «А может это он?» весело думаю я, и откладываю в сторону карандаш, вслушиваясь в эти шаги. Они приближаются, все ближе и ближе, кто-то направлялся к нам в комнатку, решительно, зная дорогу, и тогда я понимаю, что это точно он, это точно его шаги, «Семена Аркадьевича», но бежать уже поздно. Иван Викторович, тем не менее, ничуть не стесняясь, вскакивает со стула и быстро выходит из комнатки, в проеме двери сталкиваясь с «Семеном Аркадьевичем», и в этот момент я как раз и оборачиваюсь, и вижу его, его взгляд и улыбку, он кивает вслед удаляющемуся Ивану Викторовичу. Потом он смотрит на меня и говорит негромко «Хэллоу», и потом: «а вот вы где!». И я тогда говорю: «ой, привет». И он опять улыбается и смотрит на меня, на мои задачи, на трещины в небе, а потом вдруг достает из кармана темный обитый мягкой тканью коробок и кладет его на стол. «Here... I thought you might like this».
«Что это?» - тихо спрашиваю я и мне делается по-настоящему страшно, - «mагнит?».
Он усмехается, садится рядом со мной, открывает коробок сам и протягивает мне его.
«Это просто серьги. Вам нравятся они?».
_____________________________________________________
*Сон в котором был похожий закат. Я, «Семен Аркадьевич», Наташа, Орельен и И.В. приезжаем в незнакомый город с очень крутыми холмами. Все холмы изо льда! Местные жители поступают таким образом: кладут такие как бы половички (а у кого и полотенца!) на лед, ложатся на них и передвигаются неуклюже ползком. Так сильно боятся упасть, бедные.
|
|
|
[23 Nov 2011|08:18pm] |
Ах да. Со снами сейчас так плохо, как никогда. Снится ужасная бессвязная нелогичная неинтересная отвратительная гадость. И из нее, конечно же, можно выловить хотя бы два относительно странных момента:
- змеи в песке, много змей, разных размеров, наступаешь босой почти ногой.
- в бассейн с голубой водой ведет толстый кран, расположенный там где обычно высится мостик для прыжков, из крана вываливается темно-синяя жижа, литров эдак пятнадцать, как чернило, густое, падает в воду, очень красивой гладкой такой каплей которая под водой сразу же формируется в существо.
И я стою гляжу на это все сверху и говорю «Погляди, как красиво и страшно. Пойдем отсюда пока оно не вылезло».
|
|
|
[16 Nov 2011|03:52pm] |
|
Ранним утром на автобусной остановке увидел Фицпатрика, товарища, и прямиком направился к нему, позабыв что последние пару дней мы вообще не разговаривали: «Послушайте, Фицпатрик! А как вы обращаетесь с ошибками?». «Я ругаюсь и стараюсь больше не повторять их», - моментально ответил Фицпатрик, и поинтересовался в чем, собственно, дело. Я признался что часто совершаю глупые, недостойные ошибки. Тут опять накатила волна и пришлось лезть в рюкзак за платком. Фицпатрик немного помялся, потом сказал: «Все совершают ошибки. В этом нет ничего страшного». Мы обменялись еще парой фраз, а потом подошел автобус, а потом мы вышли на одной остановке и опять вместе шли к большому белому зданию с телескопом на крыше. Светило мутноватое солнце, на асфальте поблескивал иней. Скоро пойдет снег. Фицпатрик произносит «pain» как «ейн», а «love» как «ав». В этом нет ничего удивительного, он ирландец.
|
|
| cлучай в метрополитене |
[15 Nov 2011|04:22pm] |
Да… Семен Аркадьевич. Приезжал тут в гости Владимир Владимирович и практически уже через сутки после как он вдруг ухватил мою ногу в коридоре отеля «Титаник», чуть повыше лодыжки, якобы для измерения обхвата в сантиметрах, я ему и рассказал о своих чувствах к Семену Аркадьевичу. «Кто он, кто он», не унимался все Владимир Владимирович, попивая чай из листьев (или все-таки плодов) черной смородины. «Часовщик», хотел сначала соврать я, или «библиотекарь»... Потом признался кто таков Семен Аркадьевич на самом деле. С другой стороны, оговорился потом, позже, после того уже как изобразил даже немного его походку, никакого Семена Аркадьевича и нет!
И даже если бы он, ах… даже если бы он и был, даже если бы он на самом деле существовал, то наверняка всего лишь посмеялся если б каким-то образом узнал, что за муки я испытываю от того, что не в силах описать это странное чувство, которое до недавних пор с невероятной силой отделяет меня от него. Как такое возможно, часто думаю я, как это возможно - испытывать настолько сильное и необъяснимое притяжение к тому, чего нет на самом деле? Владимиру Владимировичу же я соврал, что посещал почти каждое выступление Семена Аркадьевича в филармонии, а однажды даже осмелился влезть в его каморку, в под сценой. Там-то между нами и состоялся небольшой разговор об особенностях древесины для скрипок, после которого вот уже несколько недель никак не могу все прийти в себя.
Муки, муки. Кажется будто я жалкий лгунишка, лягушонок! не достоин больше испытать веселья и пламень жизни. Мое дело – с каждый днем покрываться синеватым точечным налетом изнутри, слушать ясный гул в ушах по ночам, любить партию, быть преданным науке, и в какой-то день умереть в борьбе, но дело в том, что я никак не могу забыть его лица, внимательного взгляда его темных глаз, его лицо всплывает в моей памяти иногда настолько четко и до того неожиданно, что я сам диву даюсь. Причем это не одно только лицо, я ведь никакой-нибудь там Кэролл. Весь, весь Семен Аркадьевич, во всей своей красе и обаянии (пышущий, цвета льва, мягкая ворсистая энергия чуть ли не кота), предстает передо мной вдруг в самых неожиданных местах. Например, в кондитерской, где мне стало прямо даже как-то дурно, тревожно от того, что я настолько ясно, правдоподобно могу галлюцинировать, ощущать его присутствие.
Ладно. Стоит ли продолжать?
Почему именно он, именно Семен Аркадьевич? Скорее всего это из-за электромагнитных волн, из-за особого преломления света, из-за энергетических пучков в пространстве…
Недавно я придумал что пойду к нему. Да, я решил найти его, Семена Аркадьевича, во что бы то ни стало, даже если бы для этого понадобилось бы поехать в другой город. Я представил себе нашу встречу. (О боже, я столько раз уже представлял возможные варианты нашей встречи, но вот еще один:
<>
Я захожу в кабинет.
- Семен Аркадьевич! Здравствуйте.
(Мои щеки пылают, напряжение.)
- Ээ. Извините, кто вы? Мы знакомы?
- Да, да помните вот ваш концерт в городе С.?
- Какой еще концерт? Вы меня с кем-то путаете. Я никогда не был в С.
- Да? Ну ничего неважно. Все равно. Я выдумываю все. Вот, держите. Это наши слова. Читайте.
«Семен Аркадьевич» берет лист в руки:
- Я ждал вас.
- А я буду говорить вот эти слова... Смотрите, все уже заготовлено: «Дорогой Семен Аркадьевич! Я скучаю по вам. Думаю что нет никакой определенной причины мне не видеть (или видеть) вас, но ведь можно что-нибудь найти, хотя бы что-нибудь незначительное, предлог. Вот например, не найдется ли у вас лишней ручки?».
«Семен Аркадьевич» внимательно смотрит на меня и улыбается, как тогда (как «тогда»!).
- Вы серьезно? Вот, возьмите. Пожалуйста.
<>
о нет о нет но нет ложь опять ложь кругом одна только ложь
|
|
|
[01 Oct 2011|06:20pm] |
|
Логин... до сих пор немного страшно, шел по лесу встретил Наташу. Наташа изменилась и теперь у нее черные волосы, острые скулы, черные бесстрашные глаза, она какая-то вся лихая, будто дикий жеребец, дьявол, кажется, будто ее лицу не хватает бороды, а телу волчьего хвоста. Она широко улыбается и клацает зубами, от чего мне делается тревожно. Я ожидал увидеть ее осторожной, тихой и понимающей, полной прежних секретов, но она предстала неукротимым напором крепкого незнакомого темного существа, произносила такие фразы и слова как: «прыгающая собака», «пистолет», «желтая кобра», «джунгли за заводом», «полицейские»... Я пинал ногой дубовые листья и говорил: «я люблю это место», «лошади», «контакт с воронами», «боги», «литература». Наташа потом рассказала, что надо делать с мухоморами. При этом она выковыривала ногой из земли желчный гриб. Я заметил, что часто бывают в этом лесу, и когда вижу лежащие в подобной позиции грибы, испытываю неприятное чувство. Никогда бы не подумал что это ее ног дело. И тогда она сказала, что собрала три корзинки грибов в прошлый раз. Я не поверил. Через какое-то время, когда мы шли мимо грушевых деревьев, она вспомнила, что совсем недавно ее подружки принесли откуда-то три корзинки груш и яблок. Три корзинки! Три корзинки! Три корзинки! Эти слова крутятся у меня теперь в голове. Я признался ей, что часто перед сном думаю о черных дырах, что эти мысли мне приносят какое-то странное спокойствие и умиротворение, и я быстрее погружаюсь в сон, в котором все дальше и дальше, и глубже и глубже затаскивает Ивана Викторовича голубая змея... Если бы Иван Викторович проснулся бы, несчастный, застрявший в своем сне, если бы он только мог проснуться сейчас, то увидел бы, как все точки собираются в одну, и при сильном увеличении в этой точке можно рассмотреть лавку кого бы вы думали? Караваджио! Там тепло, светло, лампы свисают с потолка, поблескивают грузики, пружинки, пылинки тают в золотых лучах. Через толстый слой стекла видно, как Караваджио медленно подступает к Агнес, рыжеволосый, с веснушками и кривоватым ртом, в руках подзорная труба, воронка или калейдоскоп. Он приближается, и Агнес сразу же вспоминает о Фридрихе, который чем-то похож на Караваджио, особенно когда тот в застекленной тишине смотрит на нее в упор. Иногда ей кажется что Фридрих и Караваджио это один и тот же человек, и голова немного кружится от собственного всемогущества, стоит ведь ей только захотеть, как человек из страны неразличимых грез переносится в сырой, с примесью мокрых листьев и мха осенний воздух настоящего мира, в котором происходят «настоящие» вещи, в котором, например, я - купил сегодня швейную машинку. (На этом месте вылезло чье-то электронное, еще толком не сформировавшееся сознание, подчеркнуло зеленой волнистой линией последнее и заявило: «Слишком сложное предложение для согласования. Скорее всего, оно также трудно для чтения. Попробуйте упростить предложение или разбить его на несколько коротких». Потом оно подчеркнуло слово «коротких», потому что нет существительного, идущего за словом «коротких». Как все сложно, сколько в мире маленьких и больших разочарований.) Да, и вот из-за таких вот мелочей и становится понятно, что Караваджио и Фридрих это совершенно два разных человека. Подобное Агнес никогда не пережила бы в своем мире грез. И она с тоской смотрит на Фридриха, который холодными руками достает с верхней полки Общий Каталог Переменных Звезд. «Какой спектральный класс у солнцеподобных звезд созвездия Жертвенник?» вдруг спрашивает Агнес и он оборачивается к ней, опять как две капли воды похожий на Караваджио, и радуется ее вопросу и его радость почти бесконтрольна, как у ребенка.
|
|
| "в жж - по-большому, если приспичит" |
[19 Jul 2011|02:35pm] |
Сегодня утром я проснулся и увидел, как упал на стол с куста, подаренного на день рождения, первый маленький помидор. Пока я пил кофе, по радио пела Тина Тернер. Тогда я понял: сегодня нужно отвлечься от несуществующей поэмы про обезьян «Мозги и Железо» и рассказать, как я приехал домой.
Как я приехал домой.
Нет, сначала все-таки несколько строк из поэмы про обезьян:
Цветет пижма крепкая, желтая
На цветке чертополоха черная бабочка
Коровы грузно ложатся в траву
В воде плещется рыба
Во снах молнии в замедленном точно кадре
Пространство искривлено временем
Или время пространством
Главное держаться подальше от остальных
Чужие глупости отвлекают
Но как еще приблизиться к миру тех
Чьи тени шевелятся на темной скале у воды
Люди ли это? Роботы? Обезьяны?
Сложно сказать.
Любой из нас способен прикрыть любимую, в ненастье,
веткой с листьями
Это пока все. Теперь о том, как я приехал домой.
Этот чемодан был неопределенно синего цвета, с голубыми треугольниками по краям, достаточно пузатенький, из плотной материи. Одна ручка, за которую нужно держаться, чтобы катить его за собой на послушных, крепких, твердых и серых с темными кружками внутри колесиках, готова была уже вот-вот отвалиться, и с левой стороны отошел один из пары болт. Да, если бы это произошло, если бы основная ручка отвалилась, то тогда пришлось бы забыть о помощи колесиков и нести чемодан самому, взявшись за другую ручку, на его боку. Неудобство заключалось еще и в том, что и боковая ручка была ненадежной, о чем свидетльствовали множество трещин, и в середине, и на обоих ее концах. Кто-то пытался даже обмотать ее бежевым скотчем, но это, в общем-то, было бесполезно. Однако не смотря на все это, чемодан внушал все-таки какое-никакое доверие и его не выбрасывали. А может хранили на добрую память.
(Как и когда он попал ко мне, я уже и не помню. Наверняка мне его выдала сестра, когда я в очередной раз уезжал от нее и в багаже не хватало места для всех накупленных и надаренных вещей).
А потом что-то случилось и мне пришлось распрощаться с этим чемоданом. Потому что появился Красный, в который вмещалось Все. Но ножки Красного Чемодана не были такими проворными, как ножки старого синего. К тому же он потерялся в аэропортах. Из-за него у меня изменился маршрут домой, и, завидев вдалеке среди тополей знакомый магазин, я зачем-то выскочил из автобуса, который спокойно привез бы меня к Центральному Вокзалу, обладай я большим терпением. И в этот же момент Илья в последний раз держал Наташу за руку. От воспоминаний как им было хорошо вместе он чуть не плакал. И ее глаза тоже блестели. От слез, да. А может аллергия. И они оба улыбались, прощаясь, а потом она зашла в вагон, и он сказал: «ну мы еще увидимся» и она ответила как-то растерянно «да...», глядя на какого-то человека с чемоданом.
Этим человеком мог бы быть я!
Но я был другим человеком. Проворно перемещаясь по малознакомым улицам без чемодана, изнывая от жары и усталости, в майке с калифорнийским гербом, я вспоминал какие жизненно необходимые вещи остались в Красном Чемодане. Расческа, зубная щетка. Чистая одежда, мозаика Поллока и другие подарки. Даже подарок К.! Добежав до своей остановки, я отошел с дороги в тень дерева. Светило яркое солнце, мимо ходили женщины с собаками, с колясками полными детей. К остановке подошел китаец с пакетом продуктов из того самого магазина, мы молча стояли в тени. Вскоре показался автобус. Я прошел в самый конец, как обычно. Рядом сидели студенты, судя по их английскому откуда-то из Италии или Португалии. Они говорили о расизме. О том, что в Швеции очень распространен расизм. Напротив этих мальчиков сидела шведка лет сорока, делая как обычно вид, что никого вокруг нее нет. Я подумал, какие чувства она испытывает, когда говорят о ее стране? Судя по ее равнодушному виду ей было наплевать. Она смотрела в окно. Мальчики вышли на Альбано. Шведка вышла на университете, а я поехал дальше, к кампусу. Этот автобус был самым медленным автобусом в мире.
Дома никого не было. Я тут же разделся до трусов и вымыл полы. Потом я залез в душ, а потом уснул. Проснулся с четким ощущением, будто я еду далеко, на Север, мой путь еще не окончен, нужно срочно хватать чемодан и ехать, вперед, до аэропорта, ведь там самолет, и он отвезет меня на Север, домой, к любимому. Я резко сел на кровати. Рядом стоял любимый и улыбался. Может, его руки были раскинуты, как будто мы собирались обниматься. «Мамочки, где я?», - испуганно подумал я. «Кто это? Не опаздываю ли я на самолет?».
«Ну как ты?» спросил любимый. «Я?» удивился я. «Не знаю... Сплю вот».
Потом я уснул и проснулся еще раз. И тогда стало понятно, что никуда уже не нужно ехать, что помидоры скоро созреют, и что Красный Чемодан привезут через пару дней работники аэропорта.
Так я приехал домой.
|
|
|
[13 May 2011|04:33pm] |
|
Ницше записался добровольцем в прусский полк полевой артиллерии в Наумбурге. Жизнь там была тяжелая, в частности приходилось работать в конюшне. В одном из своих писем Эрвину Роде (своему лучшему другу) Ницше пишет: "... Иногда когда я стою под лошадью, я бормочу "Шопенгауэр! Приди и помоги!"
|
|
|
[16 Mar 2011|10:14am] |
|
часто сижу во сне на верхушках деревьев
|
|
|
[06 Mar 2011|01:30pm] |
Да, с некоторыми вещами лучше молча. Рассказал про настроечную таблицу и теперь она лишена своего очарования. Теперь я вижу ее лишь втиснутой в мои собственные слова, крепкие, как пальцы. Что делать? Что деелаать? К тому же у меня тут взбунтовались некоторые жильцы и ходят на четвереньках, приклеив к лицам бумажные маски врагов. Впрочем, если задуматься, кто они такие, мои «враги»? Уж не слишком ли это эгоистично, принимать тех кто все еще в обиде за причиненные неудобства за своих врагов? Потом подумаю об этом. Да, сквозь мычание иногда раздаются какие-то неприятные выкрики, и так надоело их уже слышать, что я закрыл дверь, а ключ отдал любимому, прекрасному Х. Когда он в хорошем настроении, он выводит одного из постояльцев на прогулку, на поводке, такой как бы дрессировщик и мне весело. Но последнее время Х. занимается какими-то мудреными испанскими стихами и ему не до разоблачений. Вчера вот постояльцы целый день сидели тихо, а потом взбунтовались и так орали, что я встревожился, уж не заболели ли они. Один из них пытался даже выбить дверь. Глухие эти страшные толчки напугали меня и я пошел гулять.
Гулять!
Вышел из подъезда, было так тепло и хорошо, что едва нажав ногой на снег я решил погулять подольше. И пошел в сторону магазина, потом спустился по лестнице вниз, к пустынной аллее с круглыми фонарями и заснеженными лавочками. Аллея была пуста. Где-то позади, далеко-далеко ворочались в снегу люди, а передо мной никого не было. Я шел и смотрел на деревья, иногда останавливался и слушал как электрический треск проводов идеально расцарапывает ватную тишину. Прошел мимо разреза где позапрошлым летом было по пояс ромашек. И дул теплый ветер, и деревья упирались в темные туши небес, и снег под ногами казался сделанным из гор влажноватой сахарной пудры! Вот как все было!
На перекрестке нужно было решать куда идти дальше, но как? Я замер на пару часиков, а потом сказал вслух: «перечислим все имеющиеся пути». И это было так хорошо, находится одному, обращаться ни к кому, но, тем не менее, вслух, и быть единственным ответственным за ответ! Редко когда можно себе такое позволить.
Итак, передо мной лежали Дорога на луг, Дорога в лес, дорога Домой, Дорога к Эрику, дорога к Музею, дорога к Университету.
И я пошел к университету, через поле. Поле это как такая огромная постель, да? Долго шел я в тишине и одиночестве, а потом вдруг увидел, как в центре поля что-то шевельнулось, черное. Человек был ли это, обрубок дерева, один из вырвавшихся на свободу жильцов, дикое животное? Ах, какая разница! Если это медведь, не съест же он меня. Или съест? Я спешно пошел вперед, а потом обернулся и снова посмотрел туда, в глубь поля. К «медведю» спешила женщина с ребенком или собакой. А может это были охотники...
У библиотеки я остановился на секундочку, оглядеться. Никого. Тогда я пошел дальше, через кампус, в сторону Замка у озера. В Замок я пробрался с черного входа (я знаю код), погулял по черным коридорам, зашел в класс, где мы обычно занимаемся линейной алгеброй, сел за свою парту и уснул.
Проснулся утром, было уже светло, в классе сидели студенты из моей группы и писали экзамен. Передо мной лежали экзаменационные листы - я тоже писал экзамен. Мы все писали экзамен. В тишине поскрипывали карандаши, кто-то вздыхал, откладывая в сторону бумагу. На подоконнике белели мелки, а за высокими окнами шел крупный частый снег и озеро Брунсвикен принадлежало Петеру Брюгелю.
Вот все.
|
|
|
[16 Jan 2011|12:32pm] |
Потому что и варить ничего не надо, все подчиняется мысли Ивана Викторовича. Стоит представить котел с супом на огне - он уже и стоит там. Подхожу, в руке моей половник... Небо сегодня похоже на внутренность тех скучных раковин с моллюсками, которые достают из мокрого песка на сером побережье какого-нибудь Сиэтла. Снег картонный, мягкий. Своим ли делом я занимаюсь?
Люблю музеи и церкви. Вот и тогда, поднялся по ступенькам, отворил первые двери, в глаза сразу бросились плакаты на стенах, небольшая серая лавочка, лестница на второй этаж. Прошел сразу в следующие двери, в зал. (Иван Викторович тоже легко мог бы пройти).
Походил там немножко.
А потом произошел один случай.
Случай в церкви
Едва я миновал красную дорожку и достиг алтаря, как откуда-то из подсобных помещений выпрыгнул священник, взбежал на алтарь, зажег одну свечу под крестом и быстро исчез.
«Вот свеча для бабушки моей, Валентины Петровны», - подумал я, разглядывая подсвечник. (Круглая ваза из белого стекла, тоненькая свеча устанавливается сверху, вокруг на затянутом зеленым сукном столе орхидеи и гвоздики).
Потом я заметил выступающий из колонны небольшой музыкальный инструмент, разновидность органа, и неспеша двинулся к нему. Не удержался и нажал клавиши. Никаких звуков не поступило, только стало на несколько мгновений светлее - в этот же момент кто-то невидимый проверял исправно ли работают люстры.
Я сфотографировал пару каменных ангелов и развернулся уже уходить, как вдруг увидел, как по дорожке спешил ко мне какой-то человек, размахивая на ходу квадратной брошюркой. Чорт. Я приготовился вступить в контакт.
- Простите, вы хотите только фотографировать? – сказал он на хорошем стокгольмском шведском.
- Nej, inte bara fotografera.
- Знаете ли вы, как была построена эта церковь? – он потряс немного брошюркой.
Я внимательно посмотрел на него, пытаясь определить исходящую угрозу.
- Нет, не знаю.
- Сколько лет, по-вашему, этой церкви? – спросил он и сделал рукой такой жест, словно бы приглашая меня сойти с трех ступенек алтаря к нему вниз, - давайте посмотрим вот отсюда, тут хорошо все видно.
Все, покой нарушен, видимо ему не понравилось что я толкусь у алтаря.
- Ну-у... Лет двести, - сказал я.
Он довольно улыбнулся и зачем-то рассказал мне историю алтаря, как его строили в Уппсале, а потом транспортировали «лошадиными дорогами» в город Стокгольм. Из всей истории меня заинтересовала только эта фраза «hösten väg» а человек - надоел, потому что в короткие две минуты он не успел даже представиться, но зато похвастался тем, что читал Достоевского и поэтому ему известно "кое-что о русских аристократах". Из вежливости я оставался стоять глядя то на свечу, то в потолок, то в свои ноги, мечтая чтобы он поскорее оставил меня в покое. Но тут он дошел до скульптур.
- Это фигуры выполнены в стиле французского барокко. Вы знаете, что такое барокко?
Я снова посмотрел на него, с видимо плохо скрываемым отчаянием, потому что только так можно объяснить его последующую попытку объяснить «что такое барокко».
Чтобы не задохнуться от пошлости, я устремил взгляд в очи распятого под буквами I N R I. «Господи всемогущий владыка спаси и сохрани своего раба грешного от этого человека, мило прошу!» взмолился я, и чудо свершилось.
На дорожке, откуда ни возьмись, женщина с огромным улыбающимся ртом, возникла, и, перед тем как скрыться в недрах алтаря, кажется, подмигнула церковному деятелю. Он, глядя ей в спину, спросил, наконец, читаю ли я по-шведски, сунул мне в руки брошюру и был таков.
|
|
| me, Founding Fathers, the letter |
[08 Jan 2011|03:57pm] |
Ровно в полночь я устала сидеть за столом и пошла на кухню, сделать чаю. А там уже собралось достаточно народу. Войдя я наскоро обвела взглядом контур каждого лица, стараясь пересчитать, убедиться, все ли они здесь. Founding Fathers, как я их называю, фраза нынче в ходу. Имена некоторых я путаю, некоторых сознательно скрываю, называю чужими. Листа, к примеру. Как только я зашла на кухню, Лист резко вскочил едва не перевернув стул и отошел к окну. Спрятался за шторой. Следить из-за шторы, следить из-за чуть приоткрытой двери, следить из-за угла, идти по пятам, притворяясь посторонним - это для него обычное дело.
Карлос погладил пышную седую бороду. «Наконец-то», сказал он и хлопнул по спине рядом сидящего Корке. Тот с вежливостью, как от чересчур добродушного во хмелю соседа на борту самолета (никуда не денешься!) чуть отстранился в сторону, и, поправив пенсне, заметил, что самовар сегодня вымыл не Филипп, хотя это и его очередь, а Владимир. Я кивнула, спасибо, с улыбкой, о аккуратный Владимир. Он тут же отвернулся, проверяя видел ли это Лист, и заодно отлепил от ног пробегающего Льюиса, который дожидаясь чая играл под столом машинками.
- Ну, давайте наполним самовар! - сказала я и Николай с Джереми послушными деревянными солдатами, встали со стульев и, взяв с обеих сторон самовар, потянули его раковине, как дитя.
- Сегодня я была в библиотеке, представляете, взяла книгу с полки и нашла в ней чье-то письмо...
- Как же это истерзанно и прозаично, - скривился Владимир.
- В библиотеке! Подумаешь. Я сегодня гулял по кладбищу! - хихикнул Филипп.
- Зачем? - сурово спросил Карлос и нахмурился.
- Да так, боролся со своими страхами! Читал чужие имена в камне. Смотрел на бабочек.
Карлос медленно положил тяжелые, как плиты, ладони на стол и загудел:
- Хочу вам дать совет, дорогой Филипп Мария. Прекратите это дело. Гуляйте лучше в ботаническом саду. Читайте названия цветов.
Где-то в коридоре хлопнула дверь.
«Милорад!», догадалась я. «Сейчас пройдет мимо с портфелем!» и мне стало весело. Каждый раз, когда Милорад проходил быстрым шагом мимо кухни, отправляясь куда-то в круглую ночную черноту, мне становилось очень весело. Вот и на этот раз, проходя мимо кухни, он на секунду остановился в дверях, окинул всех собравшихся критическим взглядом, на меня глянул с особенной долей презрения и сгинул прочь. Владимир подхватил Льюса, и, усадив себе на плечи, принялся играть в лошадки...
- Часто полыхая в пламени собственного эгоизма, мы забываем о благородных поступках некоторых людей, и задумываемся о них лишь спустя несколько лет, - задумчиво произнес Корке.
И это было правдой.
Наполнив самовар водой, Николай и Джереми всунули электрический шнур в розетку и обнялись.
- Какую книгу вы взяли в библиотеке? - спросили они в один голос.
- Учебник Рикарда Богварда, - улыбнулась я. - Хотите покажу?.
- Покажите письмо, - попросил Лист.
Владимир сел в кресло рядом с Корке, распластав усталого Льюса на коленях. Я подошла к окну, достала из-за тяжелой шторы свою сумку и вложила в руку Листа мягкий красный конверт.
- Читать вслух? – спросил Лист.
- Да уж, давайте послушаем, - распорядился Карлос.
Лист достал из конверта лист.
- «Привет, можно ли писать тебе?». «Да». «О чем же я напишу? О том как стоял на кухне, чистил картофель и думал о тебе?». «Напиши». «Хорошо. Я думал о том времени, когда ты запретила мне говорить о любви. Мы перестали общаться, ты стала еще одним голосом в моей голове. Иногда мне кажется что я все понимаю, до мельчайших деталей, ну, причину, по которой все произошло именно так, а не иначе. Иногда я думаю, что все это пустяки, все пройдет, смоется, забудется, останется только мое подлинное чувство. Я во всем виноват, с самого-самого начала, я все делал не так, как должен был бы. Да, ты права, какой смысл об этом сейчас говорить, какой смысл ворошить прошлое. Самое главное ведь это будущее, в котором, кстати, я все еще не могу решить: осмелюсь ли когда-нибудь отправить тебе это письмо, или, что еще ужаснее, взять тебя за руку и заговорить о своих чувствах вслух. Любимая, я скучаю по тебе. Я скучаю по тебе так, как люди скучают по лету зимой и наоборот».
- Пойду уложу Льюиса, - не выдержал Владимир.
Лист аккуратно сложил письмо и отдал его мне.
- Сожгите это.
- Позвольте, как это сожгите, - возмущенно заревел Джереми и обратился к брату, - Николай! Полюбуйтесь, что хотят... Взять вот так просто чужое письмо и сжечь!
Николай ничего не говоря достал из кармана маску и перестал быть Николаем. Это никого не удивило. Когда он не знал что сказать, он всегда поступал именно так.
- Сожгите, - повторил Лист.
- Может, проголосуем? – Филипп забарабанил пальцами по столу.
Джереми уважительно кивнул.
- Оставим письмо в живых! – громко заявил он и первым поднял руку.
- Самовар кипит, - заметил Корке,
- Сделаем вот что, - сказал Филипп, - когда я в следующий раз отправлюсь на прогулку, я подложу его к одной из могил и ...
- Филипп Мария! – Карлос сердито толкнул воздух ладонями, - Помните, что вы отныне гуляете только в ботаническом саду!
- Самовар кипит, - повторил Корке.
- Давайте подложим письмо Милораду в портфель, - пошутила я, и человек в маске засмеялся.
Смех его был таким заразительным, что и остальные Founding Fathers засмеялись. Тут вернулся строгий Владимир. Он выключил самовар, повернулся к нам и процедил сквозь зубы:
- Положите это обратно в учебник, верните его в библиотеку и давайте уже пить чай.
|
|
| что они задумали |
[28 Dec 2010|01:12pm] |
| [ |
mood |
| |
charlotte gainsbourg |
] |
<... Небо утром такого цвета как гурами, светло-голубое, с мелкими розовыми облачками, потом под шелковый кат>.
Я упросил его вывести меня на прогулку, в кондитерскую. Мы неспеша шли по заснеженным улицам. Безветрие, тишина, стройная последовательность наших шагов, сопровождаемая легким скрипом снега, увлекали в глубь мыслей. Я пытался сложить какой-нибудь маленький кусочек текста, который наиболее точно мог бы передать мое эмоциональное состояние, и мучался от того, что этот текст получался совершенно не о чем. «Ветви сосен завалены снегом, но прыгающая по ним проворная ворона все изменит», так думал я. Мой товарищ молчал, но когда мы проходили мимо дома с округлой аркой, которая, казалось, втягивала в себя пространство, как воронка, вдруг заговорил о каких-то малознакомых мне людях. Я вспомнил, как давным-давно он рассказывал о своем взаимодействии с посторонними системами («я прихожу, оглядываюсь, проникаю, а потом... бджщь!», он делал такой жест, будто в руках у него был велосипедный насосик), и насторожился.
Из подъезда дома вышел толстый господин в длинном черном пальто и не глядя в нашу сторону прошел мимо. Мужики лопатами скидывали с крыш снег. Машины припаркованные у дороги были похожи на гигантские снежные пирожки. «Хочу чтобы все было двух цветов: золото и изумруд, счастье не щавель, борщ из него сваришь», успел сложить я очередную поэму, и тут же забыл о ней, услышав: «Да... Вера, такая женщина!».
Я остановился и переспросил «Вера?!». Он не ответил и принялся перечислять имена каких-то других женщин, будто недавно ознакомился со списком всевозможных женских имен. На свежем воздухе он с легкостью мог бы их быстро сам все придумать, но имена были довольно известными, и, кроме этого, он рассказывал о них коротенькие забавные истории, как мне показалось, с восхищением. «Анна С., так хороша, что на нее невозможно смотреть без улыбки... недавно поругалась со своим папой, он собирался пригласить в дом своих друзей с фабрики, на ее день рождения...». И тому подобное.
«Еще немного и он начнет мне рассказывать о своих чувствах к Вере или Анне С.», сердито подумал я.
Хотя почему сердито? Любовь прекрасна, как грейпфрут. Я вспомнил свой сон этой ночью: Стивен Колбер рассказывал о новом сайте для ветеранов войны, где каждый ветеран может найти друг друга. Я сидел рядом с ним, за черной бархатной ширмой, как кукла, и тихо спрашивал, не веря своим ушам: «are you serious about this or you are just making things up like that?». И, не забуду его взгляд, он вдруг повернулся ко мне (как в телевизоре!) и с интересом спросил «what day?».
Теперь, пока мой товарищ говорил об Оксане, я напряженно пытался понять эту фразу. What day what? The day when we'll see each other? Я задумался, но, как и тогда, во сне, не нашелся что ответить, и сон пошел вперед, и я пошел вперед.
Возвращаясь же к женским именам, все еще балансирующим в ушах, я могу сказать одно: когда кто-нибудь говорит о других женщинах, я как-то совершенно автоматически приглашаю их присесть рядом со мной, дожидаюсь пока они не превратятся в статуи, присматриваюсь, и, в большинстве случаев, нахожу что всякое сравнение невозможно. «Какая женщина может сравниться со мной?» задумал я начало новой строки, но дальше не смог ничего придумать, и перепонки на шее раздувались сами собой от возмущения. «Это не реально». Я оглянулся по сторонам, мы как раз проходили мимо галантерейных магазинов с празднично украшенными витринами, и посмотрел на свое отражение, на свой переливающийся огненный костюм, маску, парик. Я прекрасен! Снег ладно скрипел под ногами, было совсем не холодно, голос товарища звучал так, будто я нахожусь под водой. Теперь он рассказывал о некой Марине, но мы уже почти пришли.
В кондитерской мы купили кофе, крем-брюле, кусок шоколадного торта. С нами за стол пожелал сесть лохматый продолговатый дед и мы ничего не имели против. У деда вокруг пояса висели маленькие мешочки, но не с подарками, а с песком. Мы разговорились, он объяснил, что когда ему нехорошо, он отстегивает мешочек и продолжает двигаться дальше, как большой, крепкий воздушный шар.
|
|
| Труба 3 |
[30 Nov 2010|12:45pm] |
Сначала я сидел на лавочке перед широкой-широкой дорогой, поздним вечером, рядом был еще кто-то. Я был мужчиною, в джинсах, ботинках, в дутой куртке и спортивной шапочке. По дороге быстро-быстро проносились машины и цветные пятна. Потом я вдруг решительно встал и перешел через дорогу на другую сторону. Завернул за какое-то строение и оказался на просторной асфальтовой площадке, вроде как парковке.
И тогда я перестал быть человеком, а стал ээ не знаю кем. Я очень вытянулся в размерах, у меня исчезли руки и ноги, возможно, это опять была Труба. Да, больше всего это похоже было на трубу. И я подпрыгивал высоко-высоко в воздух, собирался там пружиною, и потом как-то валился на бок, и падал с высоты на асфальт и поднимался опять и это было так хорошо, так приятно, так радостно, так весело!! Я был из очень прочного материала, резины или каучука, да.
Потом я увидел тень, которая появилась из-за забора с рычанием и пошла прямо на меня. Я остановился но не от испуга, а скорее от досады, что мне помешали мм... упражняться. Это была обычная собака, она тоже хотела играть. Я не умею играть, пытался я объяснить, подпрыгивая выше прежнего и показывая как сильно я могу обрушиваться на землю, это все серьезно, понимаешь, собака? Но она не понимала и принялась скакать вокруг меня, вытягивать вперед лапы, приседать, и так еще гавкать при этом, играючи, рычать. Тогда я понял, что ей конец и попытался применить Голос. Зря, конечно, от этого я проснулся: гудел в кровати, очень встревоженный. Взял маленький блокнотик с ручкой и записал такую фразу:
«Бездна непонимания - это толпа людей, чьи глаза и рты широко раскрыты и похожи на нули».
|
|
| перцовый гашек |
[18 Oct 2010|09:58am] |
18ое уже! ух!
***
... приехал на базар, что расположен на площади Королева, Северного жилого массива, в 1984г. Вышел из автобуса, вечерело. Мало продавцов оставались за прилавками, но три-четыре ларька еще работали. Я подошел к первому попавшемуся.
«Ну что тут у вас есть?». «Вот, мандарины, берите, хорошие». «Не хочется кисленького», - скривился я. «Орехи есть, грецкие». «А еще что-нибудь есть у вас?». Продавец приподнял ящик и показал мне слипшиеся кусочки бежевого цвета. «Вот, если вас интересует, гашек, перцовый». «Перцовый гашек?» удивился я. «Круто! И сколько он стоит? Пятьдесят, наверное?». «Ну что вы, - засмеялся продавец в ушанке, - пятнадцать!».
Я достал кошелек не имея вообще представления, сколько у меня денег и какой они валюты. Кошелек оказался набитым деньгами, купюрами с цифрами 100. Меня это обрадовало, стараясь не показывать продавцу (мало ли) своего богатства, я вытянул бумажку с цифрой пятьдесят и протянул ему. Мне в руку положили маленький комочек перцового гашека, сдачу я сунул в карман. Уже собираясь уходить я вспомнил еще кое-что.
«Скажите, - вежливо спросил я, нагнувшись к окошку (раньше окошка не было), - а не будет ли у вас бумажки, ну такой тоненькой, чтобы заворачивать гашек? Я бы сейчас сразу и скрутил...».
Продавец опять рассмеялся и протянул мне бумажку.
Потом я пошел домой. На улицах была страшная грязь, наверное недавно прошел сильный дождь. Проходя мимо Овощного я посмотрел на свое отражение в витрине: я был одет в серое пальто, на голове повязан платок с цветами, а в руках у меня был такой портфель, вроде саквояжа.
Ну и перцовый гашек, да.
|
|
| их старого, стихи (ничего не изменилось) |
[02 Oct 2010|02:00pm] |
прилежно выполняю уроки, в перерыве мою полы
скоро стану совсем уже взрослым
скоро все друзья меня позабудут
далекий иван загадочный
в подзорной трубе
светятся сны
|
|
|
[13 Sep 2010|09:14pm] |
так хотелось плакать
много было темных сиреневых туч
но прошло. съел творога.
(стихи)
|
|
|
[31 Jul 2010|01:58pm] |
«Котя, принеси мне воды и кусочек масла, а то в горле першит», - попросил Рудые. Он сидел на лавочке у второго подъезда, а я жил в первом, на седьмом этаже, в двухкомнатной.
«Хорошо!» сказал я и пошел домой.
У подъезда я заметил, что держу в руках большое мусорное ведро, а в карман пальто мне пришло много почты, открыток, писем, пакетиков. Я остановился у двери и стал их рассматривать, но это продолжалось недолго, так как я обратил внимание еще и на другое, страшное: стены подъезда, и снаружи и внутри были обклеены разными фотографиями меня и моих сестер. Тут были и совсем крошечные картонки, и тетрадные листы, и огромные постеры. Наши лица везде были искажены, расплывчаты, вытянуты до неузнаваемости.
Я принялся сдирать их со стен, сминать и складывать в свое мусорное ведро. Потом я зашел в лифт. Там тоже все было обклеено нашими портретами. Почему-то лифт поехал не на седьмой этаж, а на последний, девятый. Там я увидел огромный плакат с моей младшей сестрой. Сорвал и его. Обратно со мной в лифте ехал какой-то человек, который хихикал и жаловался, что иногда невозможно вызвать лифт, он проезжает между этажами. После этого я сразу очутился в машине, мы подъезжали к нашему дому, а за рулем была девушка, которая не умела поворачивать. Я объяснил ей как лучше это сделать, машина остановилась, и я вышел. Рудые на лавочке уже не было. Мусорное ведро тоже исчезло. Я подошел к подъезду. На двери висела черно-белая фотография Белого Котика распечатанная на листе А4. Я бросился наверх. Дома должна была быть мама. «Мама!» крикнул я входя в квартиру. Повсюду было набросано много вещей, очень много вещей, простыней и другого тряпья. «Мама!» заорал я и принялся ворошить, раскидывать все вокруг и звать ее. Потом я понял, что мамы здесь нет, и мне вдруг стало так страшно, что я проснулся и перевернул стакан воды, который стоял на столе рядом с кроватью. Последнее что я видел это чью-то старую кофту и гору обуви на полу в прихожей.
|
|
| language is a system of abstract referents |
[24 Jul 2010|03:14pm] |
|
такое странное бывает желание, взять лицо человека и погрузить его в свое собственное, чтобы он стал какбы твоим наполнением. в мультипликационном варианте это выглядело бы одновременно как "съесть" его и "умыться" им.
|
|
| Our reality is a product of the interaction between what we know and what we are. |
[22 Jul 2010|12:57pm] |
Я в тупике: к Ивану Викторовичу (застрявший во сне персонаж), ночью приходит загадочный тип Амброзио и утверждает, что он тоже спит, и видит Ивана Викторовича в так называемом их «общем сне». Растерянный Иван Викторович, который за все время своего пребывания в стране сновидений сталкивается с таким утверждением впервые, просит предъявить какие-нибудь доказательства. Так, несчастный Абмрозио вынужден объяснить не только свое собственное существование, но и доказать наличие «общего сна», т.к. Иван Викторович находится в полной уверенности, что все происходящее вокруг является иллюзией, плодом его воображения. Но с помощью каких именно истин возможно убедить кого-либо в том, что реальность, которую мы видим и знаем, не является вымышленной? Какие доказательства того, что окружающий мир реален, являются действительными?
Ладно, есть в конце-концов жж. Прочел в одной книге, что сновиденье кроме всего прочего есть непоследовательная активность, пространственная организация безвременных «событий», т.е. все происходящее во сне происходит сразу, если можно так здесь выразиться. Мы структурируем сны в последовательную «историю» в принципе только потому что наше левое полушарие не в силах осмыслить непоследовательное время, безвременье находится вне понимания нашего лингвистического центра и его логическое выражение не представляется возможным. Так, пытаясь воспроизвести тот или иной сон, мы описываем события согласно законам реального мира. Вот например недавно я пытался представить тот сон, в котором я умираю, точнее, сон, который вижу последним. Должен же быть такой, да? Не факт, конечно, что когда-нибудь я именно его и увижу, но мало ли... В общем, я все продумал, он таков.
Мне снится как я лежу на кровати с закрытыми глазами. Не сплю, а просто лежу с закрытыми глазами. Я слышу только тиканье часов на стене. Когда я открываю глаза – я ничего не вижу, меня окружает абсолютная тьма, встать и посмотреть который час я даже и не пытаюсь. И вот я лежу и слушаю, как тикают часы. В какой-то момент мы становимся единым целым – я и эти часы; и, когда они останавливаются (а они, конечно же, останавливаются), я заканчиваю всякое свое существование в «реальной» жизни и медленно превращаюсь в Ивана Викторовича. Вот-вот постучится Амброзио.
|
|
|
[22 Jun 2010|05:22pm] |
хочу жить вечно, хочу чтобы из меня сделали робота.
иногда, впрочем, я думаю что я и так робот, живу в глубоком будущем, и все это сплошное воспоминание, медитация.
|
|
|
[04 Jun 2010|07:26pm] |
|
Мы шли по дорожке, и вдруг я увидел, как большая белая птица камнем упала вниз, прямо вниз головой, в нескольких метрах перед нами. Я сказал вслух «смотри, птица упала и лежит, как мертвая». К птице подскочила тут же сорока и клюнула ее в голову, в живот. Мы подошли поближе, сорока спряталась за кустами. Птица лежала на спине, с полузакрытыми глазами и легонько подрагивала. Выглядело все так, будто она покончила с собой.
|
|
| несколько слов |
[24 May 2010|11:01am] |
|
«Счастье это когда застывают секунды освещенные солнцем между специальными цветом и формой предметов, когда можно прислушаться и определить все существующие на этот момент звуки, когда внутри нет ничего, кроме того, что видишь снаружи». Так думал Иван пока сидел на кухне за завтраком, на столе перед ним лежал аккуратный солнечный квадрат, а в нем открытая тетрадь с рассказами Бунина. Иван пил кофе, ел булочки и видел, как на свету усы его шевелились.
|
|
|
[10 Apr 2010|12:14pm] |
|
"теперь" - слово очень потертое, как мягкая старенькая картонка, кусочек фланелевой или байковой ткани, который наклеивают на ножки стульев, чтобы они не гремели по полу.
|
|
| Страдания Ивана |
[05 Apr 2010|06:59pm] |
Я уверенно шел вверх по лестнице. Матфей жил на самом последнем этаже.
Перед дверью с цифрой 70 я внезапно опомнился. Что я скажу ему? «Ну здравствуй, это я?». «Как твои дела?». «Прикольный линк у тебя в фейсбуке?». Я спустился на лестничную площадку ниже, чтобы отдышаться. Зачем я пришел? Бессмысленно объяснять ему каждый мой поступок. Может просить у него прощения? Но он уже давно простил меня и за прошлое и за будущее. Просто посмотрю на него и уйду. Но ведь он так прекрасен, что мои руки сами потянутся обнять его!
Я зарыдал и бросился вниз. Скорее, скорее вон отсюда, в Турцию. Перила были скользкими, теперь я прыгал через пять ступеней, как в детстве, на время.
«Иван?», - услышал я знакомый голос сверху. Видимо удивленный Матфей выбежал на лестничную клетку. Заметил ли он меня? Я остановился и прижался к стене. «Иван!» - снова позвал он, а может мне послышалось. Я смотрел на его босые ноги и старался не дышать. Я уже достиг того состояния, когда просто представлял, как буду печатать все это у себя в коробке. Так хорошо нажимать! Руки просто делают свою работу. А я стою мечтательно смотрю в потолок, прислонившись спиной к стене. Какой же я гад. Но почему он сказал «Иван?». Он узнал меня? Ждал ли он меня или какого-то другого Ивана? Другого Ивана! Конечно же! Кого угодно, только не меня! В наших отношениях, если можно так конечно выразиться, я сам во всем был виноват и так будет всегда теперь. Поэтому можно бесконечно бегать к Матфею, прятаться, придумывать самые, самые разные ситуации (уляля) и тем самым формировать паттерн нашего несуществующего общения. Да ладно, я уже знаю его, от ссор и разногласий мы будем приходить к любви и понимаю, и наоборот. Таков Матфей!
Я выскочил наружу, чуть не упав лицом в желтый мягкий снег. Кое-где сугробы растаяли, образовав реки и озера неизвестной глубины. Трое девочек в шубах спокойно переплывали дорогу к соседнему дому, засмотревшись, я едва успел увернуться от экскаватора, который сгребал снежную кашу в кучу. «После гуляний церковный сад закрыт на две недели», сообщил мимо проходящий поп. «Да-да», - согласился я, и отвернулся, вытирая лицо.
|
|
| не надо удалять жж, я исправлюсь! |
[19 Mar 2010|07:31pm] |
Возьмем, к примеру, Конец Света. Поначалу все тихо и неприметно, жизнь идет своим чередом, но где-то далеко-далеко в вечернем воздухе уже показались тревожные огни. Да, так и есть. Летят. Маленькие злости, способные вырасти до гигантских размеров враги, космические станции неприятеля. Все товарищи пропали, мне нужно срочно бежать прятаться в укрытие, в люк земли, глубокий бункер и жить там наедине с консервами и горсткой уцелевших людей в грязных рваных рубашках, которых я до этого вообще никогда не встречал. А наверху идет война. То и дело взрываются снаряды. Часто бомбят. Очень страшно. И вдруг кто-то нашел способ, как обесточить врага. Нужно переодеться в гладкий костюм, передвигаться ночью в пустом городе в сторону Центра, потому что там есть кнопки, с помощью которых можно покончить с войной. Навсегда! И, конечно же, я согласен лететь туда, непобедимый герой, отважный пилот корабля. Но вот в самый ответственный момент, когда нужно сесть в корабль и вместе с группой спасателей поспешить на помощь планете, я не выдерживаю, распадаюсь на две части и беспомощно лежу на земле.
Такие дела, мама.
|
|
| вот еще пример прекрасного поста! |
[11 Mar 2010|09:22pm] |
|
мы живем вместе: я, Уши (кот), маленькая лысая курица и голова какого-то человека. только голова, у него нет ничего больше. и вот мы живем дружно и все хорошо, но однажды я вдруг замечаю что Уши встает и решительно идет в комнату, где сидит голова. визг. он нападает на голову, а она не может защититься от него. я ору на Уши что так нельзя делать, мол, оставь голову в покое. при этом я отступаю назад и наступаю на голую курицу, которая от нажатия раздувается из-под ноги в стороны и лопается, как резиновая. "в пизду все!" кричу я и просыпаюсь.
|
|
|
[16 Dec 2009|10:30am] |
Снилась сегодня круглая церковь из красного кирпича в темноте, с куполом будто бы из бронзы. Был уже поздний вечер, горели редкие фонари. Я тащил кого-то в церковь, ну как, тянул за руку, уговаривал, «пошли, пошли», точно дьявол шипел. Человек барахтался и упирался, я тянул его, хватал за ворот, рубашка задиралась и в темноте его живот и руки казались черными, волосатыми, как у чертенка. Лицо его постоянно менялось, то он был смуглый бородач, то дитя, то старик с плотными щеками.
К церкви мы пробирались задними дворами каких-то складских помещений и овощных магазинов, в углах тут и там, завидя нас, вставали с деревянных ящиков мужики в ватниках и глухо кричали: «Заманивают в церковь! Держись, брат!».
К стенам церкви жители города пристроили множество жилых помещений, а точнее пристроек сараечного типа, глиняных домиков с потрескавшимися стенами и деревянными крышами. Молодые люди, выйдя наружу из домиков, с любопытством глядели на нас.
«Вход? Где вход?» орал я, волоча за собой раненого. Рубашка на нем уже совсем порвалась. Юноши разводили руками в рукавицах, и каждый из них показывал на двери за своей спиной, но это был вход не в церковь, а в их убогое жилище. Я успевал разглядеть узкую кровать, голые стены и угольные печки. У парней на головах были каски, и я догадался, что все они рудокопы, угольщики.
«Церковь окружена адом», - подумал я.
Наконец я увидел невысокие ступени, которые вели в узкий, вытянутый подъезд крытый полукруглой крышей, отчего вход казался похожим на скважину для ключа. Я ринулся внутрь, но пройдя несколько метров оказался перед кирпичной стеной.
«Господи! Как попасть в церковь?!» - в отчаянии заорал я.
«Какую еще церковь?» – спросил тот, кого я тянул.
Я отшвырнул его на пол.
«Это ты, Господи?»
«Конечно. Зачем нам в церковь? Поехали лучше ко мне на дачу. Я познакомлю тебя со своей мамой».
«Я не хочу знакомиться с твоей мамой!».
«Но она ведь и твоя мама», - заметил он.
Что мне было ответить на это? На секундочку я представил себе эту поездку. Скорее всего, меня бросят одного скатываться с горы, по мере моего бега все больше и больше будет подниматься дорога передо мной, постепенно превращаясь в непреодолимую стену, и, в конце концов, я буквально повисну на ней, а вместо асфальта у нее будет такое плотное шерстяное покрытие, типа ковролина.
«А кто там еще, ну, на даче?», - спросил я.
«Бабушка», - сказал Господи и сплюнул на землю. «Ну как, пойдем?»
Я представил себе и бабушку. Мне стало нехорошо.
«Это бабушка Ядов? Ведьма Кьялдвар?»
Господи посмотрел на меня так, будто я умалишенный.
«Ты чего. Мою бабушку зовут X?, а твою Y¤743+J. Что еще за Кьялдвар?».
«А где твоя дача-то?», - сказал я, отталкиваясь руками и прыжком усаживаясь на внезапно возникшую лавочку.
«Моя дача, вон там», - он указал пальцем куда-то в небо.
Я заметил, что уже начало светать. Ночь кончалась.
«Ну ладно, хорошо. Давай тогда только побыстрее».
Он ловко схватил меня за руку и мы взлетели. Я посмотрел вниз. Повсюду были видны домики рудокопов. Большой город. Церковь на самом деле не имела другого входа, кроме того, который заканчивался кирпичной стеной. По крайней мере, так казалось свысока.
|
|
|
[07 Dec 2009|11:37am] |
| [ |
mood |
| |
the last ghost in town |
] |
снилось эротическое, только я не был участником, а опять наблюдал за действиями сверху, какбы с потолка. увиденное так тронуло меня, что потом я выскочил к обрыву и там, стоя на краю земли, развернулся и спиной плюхнулся вниз, в облако, и так и поплыл | полетел | в нем на спине прочь, яростно размахивая руками
|
|
|
[04 Dec 2009|05:00pm] |
|
Я живу один в пустом каменном дворце. Дворец этот, если я правильно понимаю, огромен, если не бесконечен, еще ни разу мне не удавалось обойти его весь целиком за сутки. Я догадываюсь, что в одних местах он закруглен определенным образом так, что некоторые его коридоры и залы плавно переходят одни в другие, создавая таким образом некое подобие лабиринта. Иногда я бегаю по своему дому туда-сюда точно умалишенный, иногда заиграюсь и, притворяясь гостем, развлекаю сам себя, а бывает просто медленно хожу на носочках, как шпион, трогаю руками стены и прислушиваюсь к шорохам и голосам из-под земли.
В отдельных комнатах, где-нибудь под коврами в углу еще сохранились специальные люки, из которых идет странное непонятное тепло. Наверное в этих люках строгий хозяин дворца когда-то держал своих узников, а может быть в них прятались друзья или слуги. Время от времени я пытаюсь расследовать содержимое люков. Я выбираю какой-нибудь люк побольше, открываю крышку и заглядываю внутрь, в сырую, неизвестную теплую нору. Определить расстояние до дна никак не представляется возможным. Я нюхаю черноту, просовываю в нее руку, щупаю пальцами. Голоса из-под земли делаются чуть громче, и я даже могу разобрать кое-какие слова и выражения, но в основном они все так же продолжают оставаться для меня бессмысленными.
Существа, живущие в норах, если, конечно, их можно называть существами, или живущими в этих норах существами (ведь голоса могут воспроизводить и сами стены этого дворца, как, к примеру, морские раковины повторяют шум моря, уже будучи вынутыми из воды), каждый раз повторяют одно и то же, словно сговорившись. Иногда к ним откуда-то добавляется новый голос, и когда я играю в гостей, я знакомлюсь и представляю себе новенького, стараясь как можно реальнее изобразить это существо. Таким образом, увлекаясь имитацией голосов из люков, я забываю о существовании своего собственного голоса и поэтому какое-то время живу молча, смотрю в окна и считаю, что являюсь наземным продолжением одного из этих загадочных существ, имя которого, предположим, Пешат Бутшафт.
Пешату Бутшафт кажется, будто жизнь проходит мимо него, а если точнее, что вся жизнь, которая ему известна, сосредоточена в некой просторной долине, окруженной длинной высокой стеной, вроде Китайской, на которой он, Пешат Бутшафт, просто сидит, болтая ногами. Конечно, он может встать и пойти погулять по стене вокруг долины, но навстречу идет такое бесконечное множество никто, что они запросто сметают его в мир, который разделен с долиной жизни его стеной. Чтобы этого не произошло, Пешату Бутшафт приходится либо притворятся никто и идти вместе с ними в обход, или же наоборот, бежать от них со всех ног в противоположную сторону. Бывает на стену взбирается какой-нибудь товарищ и тогда Пешат Бутшафт беседует с ним, он рад и почти не мучается, и порой даже рассказывает о том, что происходит там, с другой стороны стены.
|
|
|
[18 Nov 2009|02:07pm] |
|
Во сне был в старом городе Брюггель. Да. Брюггель. Основная достопримечательность старого Брюггеля такова: все, абсолютно все края и углы домов там не ровные, а ажурные, в том числе и спуски крыш. Таким образом архитектура города представляет собой блестящее металлическое кружево, прорези которого заполнены бледным раствором медово-молочного воздуха. Я нахожусь там с визитом к одной даме, она очень строгая и, в ответ на мои слабые попытки раздобыть где-нибудь трубочку, ведет меня на прогулку по городу. Кто она? У нее пышные волнистые волосы, узкая золотая юбка, зеленый пиджак, шарф, гольфы поверх черных колгот. Как обычно, я отмечаю одежду, но остаюсь невнимателен к чертам лица. В руках у нее ветка с ягодами рябины. Мы проходим сквозь город к реке, там она показывает, как холодная вода стекает по откосу вниз, образуя в сером влажном снеге черную ленту. Я смотрю вдаль, в туманные разводы облаков, перед моими глазами они как медленные акварели, а потом перевожу взгляд на растения перед собой. "Смотрите, - говорю я, - какие удивительные розовые цветы". "Это репейник", объясняет она, и я понимаю, что мы, должно быть, говорим на каком-то другом языке, потому что в ее слове "репейник" сразу несколько шипящих. Цветы репейника на окраине Брюггеля, между прочим, размером с кулак, и варьируются от бледно-розового до темно-фиолетового цвета. Потом дама становится на черную ленту и скатывается по воде вниз в реку, как с горки зимой.
|
|
|
[09 Nov 2009|04:39pm] |
| [ |
mood |
| |
enter the lovely |
] |
When I think about dying, the thing that surprises me is how much of the future I regard as history, and how I don't want to miss it. I want to know how it all comes out. I haven't a lot of money riding on my vision of things, but I would like to know how the universe came to be, what's up with extraterrestrials, where biotech is going, where the Internet is going, about robot/man space-flight to the outer planets. Because the next century will be it. We are on the brink of a posthuman existence, or we are into the early phase of the posthuman existence. So what's it gonna look like? What's it gonna feel like?
Hipparchus, in the second century BC, was asked what he feared most about death, and he said, Not being able to follow the latest discoveries in astronomy.
Well, that's precisely my position.
Terence McKenna The Last Interview
просто удивительно как похожи наши мысли о смерти.
|
|
|
[01 Nov 2009|11:31am] |
Приснилось зеркало. В нем я вижу себя (ну, скажем, почти себя), подхожу ближе и вдруг понимаю, что не могу в нем увидеть свои глаза. Странное чувство, будто что-то во мне бесшумно юркнуло, метнулось в сторону, спряталось, скрылось и вот передо мной уже и не зеркало, а простая стена.
Еще снилось будто один из пальцев на ноге в два раза длиннее обычного и подворачивается сам под себя, стыдясь. Если его полностью разогнуть, выходит самостоятельный вполне себе шевелящийся организм, суставчатый корень.
|
|
|
[20 Oct 2009|02:24pm] |
|
сон: перед моими глазами поле влажной жухлой травы и больше ничего нет и ничего не происходит. легкий туман, я пошатываюсь туда-сюда в абсолютном спокойствии, как пугало.
|
|
| труба 2 |
[16 Oct 2009|03:22pm] |
.. кто-то, назовем его здесь К., устроен таким образом, что я никогда не вижу его, хотя он и есть. Каждый раз, когда он появляется, я стараюсь не смотреть на него, чтобы не спугнуть, т.к. К. из тех, кого можно увидеть только лишь боковым зрением. Иногда он появляется в виде бесформенного темного пятна, но стоит повернуть голову в его сторону, он сразу же перемещается в безопасное место, стремительно ускользая от моего взгляда в слепую зону. Чем дольше я не смотрю на него, тем больше он делается отчетливее, но обычно мне не хватает терпения рассмотреть его полностью, я поворачиваюсь в его сторону, и он снова ускользает. Я знаю, когда он где-то поблизости, потому что замечаю боковым зрением шевелящееся пятно. При этом мы можем общаться, я слышу его голос и при желании даже могу дотронуться до него. На ощупь он как вполне обычный человек и мне кажется, что я даже могу определить его возраст, сегодня ночью ему около сорока. Еще мне кажется, что он одет в коричневую куртку, но это, возможно, оптический обман.
К. приглашает меня к себе в гости и говорит, что у него есть трава, два мешка. У него в доме белые глинянные стены, я смотрю по сторонам и вижу кое-какие предметы. И я вижу их очень точными, особенно на столе слева от меня: длинные тонкие белые свечи, скрученные конусы из мятой фольги, мраморный обелиск с рубиновой звездой наверху, сухие листы, сухие морские звезды, часы, сосуды из очень тонкого прозрачного стекла. К. передает мне трубку и предупреждает, что это очень сильный сорт. Я затягиваюсь, решая, что одного раза пока хватит, посмотрим, что будет. К тому же у меня в руке зажата свернутая карта, карта неба. Разложив ее на полу, я смотрю в лупу и говорю К. «вот здесь – созвездие креста, вот здесь созвездие меча, видишь, они стоят один под другим?». Мы выходим на улицу, уже ночь, созвездия объемные, их можно наблюдать только раз в жизни, только сейчас. Почему? Потому что мы изменили зрение, и наши глаза теперь работают как телескопы. Я смеюсь и снова пытаюсь увидеть К., но это невозможно, невозможно, несмотря на то, что он уверяет меня, будто старается застыть на месте. Такая игра, смотреть вокруг себя. Наверху над нами далеко-далеко огромный объемный крест, немного расплывчатый, темно-оранжевого цвета. Под ним находится меч, примерно раза в три меньше креста. Меч светится ярко голубым, а тоненький серп луны стоит полукругом у середины его лезвия, будто кто-то проткнул луну мечом, как яблоко
_
|
|
| труба 1 |
[08 Oct 2009|07:11pm] |
|
Яркие, пятнистые и быстрые подводные змеи, плывущие против течения, те которых он боится стоя в холодной воде ярким ослепительным днем, теперь я знаю кто они. Знание возникло в поезде, на станции Хоториет. Эти змеи – бессмертные души богов. «Не нужно их боятся», - сказал я ему тогда. Через неделю мне приснилось, будто я пустая змея. У меня нет внутренностей, внутри меня черная пустота. Снаружи я выгляжу как такая мягкая труба из блестящего багряного золота, примерно с полметра длинной, по обоим концам щупальца, постоянно извиваются, вот так. В этот момент мне снилось как раз что-то очень тревожное, бесконечно ужасное, бесформенное, нематериальное, но шевелящееся, как темная тень ночного невиданного существа. Мне было так страшно, как только может быть страшно во сне, когда обмирает сердце и немеют слова. И вдруг я как-то весь собрался, как кот перед прыжком, сжался и бросился на Это! Я поглотил, прямо всосал в себя, всю эту страшную тень, каким-то чудом преодолев свой страх в миллисекунду, я даже не смог определить, когда именно и почему это произошло. После этого я почувствовал себя просто дико, непередаваемо хорошо. Будто я победил. Будто я кот и поймал воробья, понимаете? От восторга я даже проснулся, сердце бешено колотилось. Мне хотелось еще.
|
|
|
[24 Sep 2009|08:33pm] |
| [ |
mood |
| |
biosphere - patashnik - the shiled |
] |
Во сне лежал на черном льду, смотрел на звезды, а вокруг был темный лес. «Больше всего человек чувствует себя одиноким когда он смотрит на звезды», - сказал кому-то вслух. Потом искал созв. орайон, но его нигде не было.
-
|
|
|
[23 Sep 2009|10:01am] |
|
Вчера остановились часы на стене. Стрелки застыли тиканье продолжается. Время замерло, часы бессмысленно куда-то идут. И так весь день, вечер и всю ночь. Сегодня я взял их в руки, повертел, повесил обратно. Время пошло. Магический предмет эти часы.
|
|
|
[19 Sep 2009|12:40pm] |
|
Вечером, в тумане, я шел вокруг старого дома на Криворожской улице и уже недалеко от входа в подъезд уперся лбом в темный теплый холм на дорожке. Живое существо вскочило, отряхнулось и я увидел перед собой большого прекрасного оленя с рогами. «Ой», - сказал олень, - я нечаянно заснул тут. А в какую сторону лес?». «Лес вон там» - я несколько озадаченно показал рукой в сторону леса. Олень кивнул, перебежал через дорогу и исчез в тумане.
|
|
|
[17 Sep 2009|06:43pm] |
|
Расскажу какой-нибудь пустяковый случай. Ну просто не знаю что с этим журналом делать. Кажется что это не я, а какой-то чужой организм тут заседает. Муки. Вообщем ладно. Вчера вечером стоя перед зеркалом заметил и вытащил из волос невидимку. Этот обычный жест привел меня в совершенный какой-то кошмар и упадок, я даже почувствовал как около сердца ненадолго появилось нечто юркое, липкое, с крохотными розовыми коготками. Крысик? Не знаю. Потом я еще лежал на кровати с «портретом» Николая Васильевича чувствуя как на меня отовсюду валится необъяснимая грусть, печаль и тоска, а загадочный старикан на портрете товарищ того самого с обрубком водосточной трубы вместо лица. Может они конечно же принадлежат одному сообществу, братству невидимок. Позже я уснул, но быстро проснулся и какое-то время лежал с закрытыми глазами в наслаждении от полной потери ориентации: с какой стороны стена, с какой стороны окно. Который час? Который год? Возможно ли что время откатило вспять и я стою опять в темноте под дождем открываю гараж? Просто протянуть руку и дотронуться до совершенно иного мира. Сегодня я пришел домой сел на стул и сидел в полной тишине не двигаясь, как монумент. Нет, я ничего не могу здесь рассказать. А! Вот давно хотел заявить: в смерти меня больше всего пугает невозможность знания того, что произойдет с человечеством далее, хотя бы через сто лет
|
|
|
[03 Aug 2009|01:17pm] |
| [ |
mood |
| |
take me into your skin |
] |
В метро сегодня сел напротив молодого человека у которого были глаза Якоба. Человек разговаривал с кем-то по телефону. Я рассматривал его глаза пытаясь найти в них хоть что-то отличное от глаз Якоба, но не находил. Человек поглядывал на меня, продолжая говорить. Каждый раз, когда его взгляд на мгновение останавливался на мне, мне все сложнее и сложнее было поверить что передо мной не Якоб, и в какой-то момент я уже смотрел на него так, как смотрел бы на Якоба, окажись он сейчас здесь. Я еще подумал, что если передо мной находится человек у которого глаза Якоба, то перед настоящим Якобом (если такой конечно же существует), может прямо сейчас, в эту же минуту, оказаться человек с моими глазами, говорящий с кем-то по телефону. Было бы здорово, если бы этот «я» говорил бы по телефону с «якобом». Это немного развеселило меня, и глядя в глаза «Якобу», я почувствовал как мой рот дрогнул в улыбке. «Якоб» чуть внимательнее посмотрел на меня. Я вспомнил что здесь непринято таращиться на людей и чуть не сказал вслух «форлёт» и перестал смотреть на него. Он вышел на следующей остановке. На его место села девочка, лет семи. У ее мамы было злое сжатое лицо. Девочка тоже была сердита. Мы не отрываясь смотрели друг на друга. Потом я вышел.
|
|
|
[03 Aug 2009|12:55pm] |
Начало века. Вокруг все было как на старых новогодних открытках, бледно-желто-зеленое, немного размытое. Тысячи людей собирались взлететь. Взлетали по парам, сидя на специальных сиденьях, таких как на летних каруселях. Я не знал куда они направлялись. Они просто исчезали в воздухе. Я не обращал на это внимания. Взлететь можно было только из одного определенного места, желающих было много. Все жители собирались на площади чтобы улететь. Я слышал голоса людей. Одна девочка простонала: «ой мамочки ну и давка!». В руках у нее были блестящие, как шоколадные обертки, шары, связка. У многих были с собой мягкие игрушки в человеческий рост. Дети. Очень много детей. Все спешили взлететь. Это был самый главный праздник.
Я наблюдал за всем этим отсутствуя. У меня уже давно нет тела. Я просто смотрю. Смотритель.
И вдруг, из ниоткуда, женский голос произнес, обращаясь ко мне, по-английски: «и вот как это все произошло: ... ». И передо мной на огромной скорости прокрутилась чудовищная катастрофа, в результате которой умерли все, абсолютно все. Через миллиардную долю секунды ничего не осталось, только пыль и небольшой фиолетовый сгусток в нескольких шагах от меня. Я знал как все случилось. Я не успел закрыть глаза и все видел. Понимаете?
Потом голос сказал: «Это место зовется Пустыня Перевернутых Лиц».
|
|
| лелеоанеле |
[24 Jul 2009|02:20pm] |
|
Не смотрите. Мир состоит из невидимых частиц. Мир набит словами. Среди них те, которые нам еще неизвестны. Да, они существуют, хоть и одновременно отсутствуют, потому что никем никогда не были произнесены. Они не живы и не мертвы, ведь жизнь слова – это его смысл, а смысл у этих слов есть, просто мы пока его еще не знаем. Мы заняты своими привычными словами. Но мир нерожденных слов, иная реальность, чуждое измерение, привлекает некоторых из нас своей таинственностью. Только представьте себе, рядом с вами может давно находится невидимое слово, изо всех сил цепляющееся своими щупальцами за пространство, наполненное одним лишь желанием - быть. Быть произнесенным, быть названным, быть видимым, быть ощутимым, иметь форму, цвет, вкус, запах, структуру, вес, энергию, значение, все что угодно. Быть. На краткий миг или навечно. И оно лезет и копошится, вдалеке или совсем рядом, большое или малое, одно или несколько, невидимое и бессмысленное, в упорной борьбе, обмирая от зависти и отчаяния, но не теряя надежды на существование, пока вы сидите с кофейком, погруженный в какую-нибудь книгу.
|
|
| Черный Чемоданчик |
[23 Jul 2009|10:40am] |
Дмитрий Алексеевич Котиков был предводителем, а секретаршей у него была устроена теща, Любовь Алексеевна Баблоянц. Все между ними было хорошо, как только все может быть хорошо между тещей и зятем, если бы не Черный Чемоданчик, с которым Дмитрий Алексеевич иногда приходил на службу.
Завидя Черный Чемоданчик, Любовь Алексеевна делалась тутже сама не своя. Она мгновенно прекращала все дела и мыслительные процессы. Она хотела знать ЧТО лежит в чемоданчике. А Дмитрий Алексеевич не был против. Если теща хочет проверить – пускай, там ведь нет ничего подозрительного, считал он, пожимал плечами, передавал чемоданчик ей в руки, шел делать кофе.
Любовь Алексеевна жадно хватала Черный Чемоданчик, высовывала язык и открывала.
Тут и начиналось самая страшная пытка в ее жизни.
Дело в том, что внутри Черного Чемоданчика находился еще один Черный Чемоданчик, чуть поменьше. Внутри второго чемоданчика покоился третий, а в третьем не было ничего, кроме четвертого, в котором лежал пятый черный чемоданчик, внутри храня шестой и так далее. Дойдя до малюсенького Черного Чемоданчика, Любовь Алексеевна надевала очки, доставала из ящика пинцет и с его помощью открывала штучку. В ней что-то темнело, и, присмотревшись, Любовь Алексеевна понимала что это еще один Черный Чемоданчик...
Потом ей конечно же приходилось все это складывать обратно. Тут уже возвращался и Дмитрий Алексеевич. Он забирал Черный Чемоданчик и запирался у себя в кабинете, а Любовь Алексеевна мучалась загадками.
Зачему ему этот странный предмет? Почему он как все начальники не носит у себя в чемоданчике газеты, носки и документы? Где он взял все эти чемоданчики? Насколько мал самый маленький из них? Что лежит в нем?
Так шли дни, а однажды случилось вот что. Дмитрий Алексеевич выскочил куда-то на совещание, забыв Черный Чемоданчик на столе у Любовь Алексеевны. К ней как раз зашел Андрей Алексеевич Радченко, брат сестры первого мужа дочери, Ивана Викторовича Уранова. (мне смешно).
«О, Любовь Алексеевна! Что это тут у вас?» - заинтересовался он, увидя Черный Чемоданчик.
«Да вот, Дмитрий Алексеевич позабыл...» - грустно сказала Любовь Алексеевна.
Андрей Алексеевич положил руку на чемоданчик и тот вдруг открылся.
«Открыто! ... Ой, что это?», - удивился он, заглянув вовнтурь.
Любовь Алексеевна вздохнула. Вот сейчас он увидит массу черных чемоданчиков, раскидает их вокруг, а потом придется убирать...
«Любовь, Алексеевна! Посмотрите сколько тут всего!».
Любовь Алексеевна склонилась над чемоданчиком. Она чувствовала как Андней Алексеевич дышит ей в лоб, это было приятно, не так чтобы уж очень-то, а как-то так.
Вот это да! В чемоданчике оказалось множество вещей! Там были и печенье, и конфеты, и газеты, и носки, и документы, и календари, и ручки, и карандаши, и компас, и часы, и подзорная труба, и открывашка, и ножи, и расческа, и цветы, и игрушки, и альбом, и пачка макарон, и кеды, и гербарий, и много чего еще...
«А! Вот он где!» - раздался голос Дмитрия Алексеевича.
Любовь Алексеевна и Андрей Алексеевич отпрянули от Черного Чемоданчика.
«Потом, потом! Все вопросы потом! Я опаздываю на совещание!», - крикнул Дмитрий Алексеевич, схватил чемоданчик и был таков.
|
|
|
[15 Jul 2009|05:35pm] |
для дальнейших экспериментов под катом запрятан огромный текстовой массив
( Read more... )
|
|
| портрет серафима |
[09 Jul 2009|02:36pm] |
Милостивый К.!
Давайте я прямо тут отвечу что чувствую.
Вот побудьте мной и представьте на секундочку, что:
ночью вы застаете себя в чужой комнате, в доме, чей хозяин отсутствует, или спит, или прячется. На вас маска, вы стоите прямо перед гардеробом, шкафом, если угодно. Большой любитель мод, вы открываете дверцы и тихонько начинаете щупать чужую одежду. Вы без труда определяете из какого материала сделаны платья и листая одно за другим, кое-как, в лунном свете, представляете их формы. Внезапно вас посещает знакомая каждому моднику мысль: как бы эти наряды смотрелись на вас? О боже, конечно же, вы не в силах бороться с желанием примерить вот это пышное платье из темного сукна с кружевным, как вам кажется, широким воротником и манжетами, и вот ту шляпу с перьями и может даже шелковые чулки (не дай бог конечно). Кто узнает? Вы в маске! В доме никого нет! (и не будет?) Желание переполняет вас и вот вы уже тащите из шкафа чужое, надеваете на себя и расхаживаете по комнате в поисках зеркала, ведь где-то обязательно должно быть зеркало!
Найдя в углу схваченный старинной рамой прямоугольник, в темном полотне которого вы угадываете мутный зеркальный глянец, вы замираете перед ним, затаив дыхание. Ваше отражение становится портретом неизвестного существа и застывший взгляд, направленный прямо на вас из прорезей маски, кажется вам чужим. И тогда вас осеняет, что это вовсе не зеркало, а настоящая картина, в потрескавшихся красках которой проступает чужой образ, образ того, кто носит точно такую же маску как и вы, и такое же платье, какое сейчас на вас надето. «Кто этот человек», - думаете вы. «Возможно ли, что это мой далекий родственник, Серафим? Вряд ли. Откуда здесь взяться его портрету?». Вы отклоняете картину от стены и смотрите на дату с обратной стороны. «Мда, он вполне мог быть здесь в это время. Но он бы дал мне знать о том как позировал, как выбирал костюм... Нет, все-таки это не Серафим. Но как похож! Поразительное сходство... Нет, не может быть. Нет, нет и нет. А эта маска, а пряжка на поясе, а перья! Черт возьми, да ведь это он! Или нет? Может все-таки да?... Нет, пожалуй, нет. Или да? ...».
Вам очень хочется, чтобы это был Серафим, вот в чем дело.
|
|
|
[28 Jun 2009|09:31pm] |
Есть люди, чьи слова
формируются снаружи,
и своими ртами они ловят их,
как вытащенные на сушу
рыбы воздух. Вот, к примеру,
образовалось в пространстве
слово «енот».
Человек тут же открывает рот
и уверенно заявляет: «Енот».
Слово попадает к нему в мозг
Раскладывается там на детали.
Оттуда ему не выбраться, так
еще один «енот» исчезает.
Некоторые почуяв слово
хватают его за краешек, как бабочку
но не ртом, а руками, пальцами
осматривают, делают запись
например, вот такую:
привет, Котс!
но никто почему-то не отвечает
(
|
|
|
[27 Jun 2009|08:58pm] |
|
По вечерам в кондитерскую, где работала Фрида, приходил Щ., сапожник. Фрида считала что как и все остальные посетители он тайком влюблен в нее и, чтобы не обижать, относилась к нему как к своему дедушке.
Например, когда дедушка (или Щ.) появлялся на пороге, она приветливо улыбалась, кивала, наливала кофе и клала на маленькое блюдечко пироженое. Дедушка (и Щ.) расплачивался и садился в уголок, к окошку, откуда было хорошо видно и улицу, и Фриду.
Дедушка и Щ. любили смотреть на Фриду, особенно когда она оставалась одна и о чем-то задумывалась. Ее худое вытянутое лицо казалось им обоим выделанным из светлого слоистого минерала, причем дедушка предполагал особый вид слюды или плотного стекла, а Щ. выбирал для сравнения розовый лед или конфеты «барбарис». Волосы Фрида носила всегда убранными на затылке в аккуратный бублик и дедушка считал что это делает ее похожей на принцессу, а Щ. не имел никакого мнения на этот счет. Но довольно, дело не в дедушке, а в Щ.!
Вот значит, ну и как только Щ. отходил в свой уголок, Фрида забывала о нем и знать не знала что он делал там, прикрывшись газетами.
А для Щ. это были самые счастливые минуты дня. Спрятавшись за газетами, он замирал в углу кондитерской, и в мире для него больше ничего не существовало кроме новостей и портретов премьер-министров. Дочитав газеты, Щ. допивал кофе и неожиданно
погружался в другой мир, где холодные реки несли в себе стаи тонких серебристых рыб, а на гладких плоских камнях лежал пыльцой снег. В этом мире его жена еще не убежала от него к Алексею, а помогала шить сапоги и чинить кожу. Щ. гонялся за серыми гусями и падал в клочковатую траву. Он был молод, его тело пахло полынью, по утрам на столе всегда стояла кружка с молоком и хлеб с маслом. Он выходил из дома на улицу, ветром надутое на веревках белье развивалось, как паруса, и ему казалось, что он стоит на палубе корабля, который есть продолжение его тела, летящего сквозь облака в невиданные дали. (Далии). Щ. складывал ладони биноклем и вглядывался в небо, пытаясь найти в нем бледное тело луны. Отыскав, он доставал из кармана что-нибудь и незаметно перекладывал в другой карман. Этим что-нибудь могло оказаться все что угодно! Даже простое пшеничное зернышко!
Однажды он достал из кармана монетку и закопал ее в землю за домом. В ту ночь он долго не мог уснуть. Ворочался, давился. В конце-концов перелез через жену, взял фонарь и пошел откапывать. Монетки нигде не было. Щ. очень расстроился и залез на чердак, где стоял старый короб кого-то из дальних родственников. Покопавшись, Щ. нашел в нем старый датский словарь с любопытными закладками. На одной из закладок был изображен хитрый дедушка в шляпке и с косой, а на другой женщина, вынимающая из рыбы ключ. Присмотревшись, Щ. обнаружил что и дедушка, и женщина обуты в одинаковые сапоги. Эта модель поразила его. Так Щ. решил что он обязан сшить именно такие сапоги, иначе мир не будет полон любви. На следующий день он надел очки и начал шить. Через неделю все было готово. Как только ноги жены вступили в сапоги, он понял что совершил чудовищную ошибку. Но было уже поздно! В новых сапогах Марианна была неотразима и никто, уж тем более Алексей не мог оставаться равнодушным! Когда она убежала, Щ., конечно же, сшил себе точно такие же сапоги. Однажды утром, выследив луну и сунув по обыкновению руку в карман, он нашел там ту самую монетку, которую когда-то закопал за домом. Щ. положил ее в короб, на чердаке
|
|
|
[21 Jun 2009|09:50pm] |
|
Медленно и осторожно, точно лошадь со спящим всадником, кровать Полины Леонидовны пробиралась через кустарники. Ее путь лежал в сторону залива Вер., где находилась заброшенная пристань. Раньше там частенько стояли лодки и даже небольшие парусные яхты, но потом что-то случилось и они все пропали навсегда. Теперь к пристани, выходящей черным квадратом из скалистого берега в море, приплывали разве что только волны и птицы. Ничьи кровати не приходили сюда. Лишь однажды, можно даже сказать что по ошибке, на пристани возникла кровать Густава Якобсона, человека который выдумывал все. В то прохладное туманное утро он мог бы вдоволь насладиться молочными далями, но очнувшись и открыв глаза, Густав мгновенно придумал что его нет, и тут же исчез с пристани, вместе с кроватью.
После этого несколько лет на пристани никто не появлялся. Несколько раз темные волны, кажущиеся густыми в черноте ночи, накрывали ее с головой и пристань уходила под воду. Подводный мир был зелен, скользок и опасен для здоровья, но вовремя приходил отлив и пристань вновь поднималась в воздух, где высыхала и набиралась сил.
Кровать Полины Леонидовны нашла эту пристань совершенно случайно. Как-то раз, заплутав в соседнем лесу, она наткнулась на огромный муравейник и чуть не разломала его. Муравьи пришли в бешенство, кровати Полины Леонидовны пришлось бежать изо всех сил. Спасаясь от погони, она выскочила на берег и повернула в сторону пристани. Муравьи отстали. На пристани, вдали от забот, слушая шум волн и крики чаек, кровать Полины Леонидовны обрела покой.
Потом она часто приходила сюда. Ей нравилось стоять на пристани, слушать ветер и мечтать о том, что она не обычная одноместная кровать, а тринадцатипалубный круизный лайнер «Викинг», водоизмещением 102500 тонн. Осторожно, чтобы не разбудить Полину Леонидовну, кровать покачивалась из стороны в сторону, представляя будто бы она на волнах. Но известно, что всем мечтам приходит конец.
По ночам наши кровати ходят где угодно и почти никогда не пересекаются друг с другом. Шансы увидеть как две кровати со спящими людьми встречаются меж собой настолько ничтожны, что проще предугадать где в следующую секунду появится Густав Якобсон, человек который придумывает все. Впрочем, это тоже практически невозможно. Однако в один прекрасный день, кровать Полины Леонидовны взбегая на пристань, обнаружила что там уже стоит чья-то кровать. Почему-то она не стала уходить, а тихонько подошла и стала рядом.
В кровати лежал Йохан Ульман и в этот самый момент ему как раз снилась Фрида, девушка из кондитерской. С подносом эклеров Фрида вышла из-за прилавка и улыбаясь, направилась к нему. В этот же момент Полина Леонидовна вздрогнула и открыла глаза. Рядом с ней стояла кровать, в которой спал Йохан Ульман. Полина Леонидовна, посчитав что ей все это снится, протянула руку и погладила Йохана по щеке, так он был мил. Он принял ее за Фриду, которая в эту секунду сидела у него на коленях и кормила эклерами.
Так они познакомились.
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
|
|
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
latah's journal